cir

Из Сети. О важном

Вы когда-нибудь думали о безысходности?
О бессмысленности продолжения...
Это как во время секса, когда всё в самом разгаре - и тут понимаешь, что не кончишь...

Вот такой же момент случается и в жизни.
Вроде трепыхаешься...
Работа...
Достижения...
Увлечения...
Кредиты на всё это...
Даже стройка чего-нибудь нужного и важного - гаража, дачи, дома или хотя бы сарая...
И даже семья...
Или, как теперь это называется, отношения...

А тут вдруг вот раз - и как отрезало.
И нет смысла дёргаться.
Хотя, как у тараканов, которые с оторванной головой ещё какое-то время бегут куда-то - и ты, потеряв смысл и уже осознав эту потерю, тоже по первяни несёшься...
По совещаниям...
Встречам и переговорам...
По торговым центрам и небольшим магазинам...
Даже по курортам...
По свиданиям и перепихам...

Но уже всё предрешено.
И либо ты станешь одним из тусклых зомби, что заполняют метро и машины по утрам и вечерам, кубиклы в течение дня и торговые центры по выходным...
Или можно "выключиться" до того, как отсутствие даже не смысла, а отсутствие Цели для твоих целей -  отсутствие таоего Предназначения - изменит тебя... До того, как ты станешь совсем тусклым...

Некоторые уверяют, что надо родить детей.
Тогда, мол, вштырит и расколбасит... И будет тебе смысл.
И снова понесёшься по совещаниям и пр.
Как тот пелевинский таракан...
Типа, с головой снова.
Или совсем уже без головы?

P.S.: а ведь, быть может, смысла и изначально нет? Просто мы пытаемся не видеть эту зияющую пропасть - и отводим взгляды... В сторону семьи / продолжения рода, религии, работы, наркотиков, азарта...
Но когда больше не можем убеждать себя в том, что ВотЭтоВотВсё - и есть Предназначение, тогда и "накрывает"?
Хотя, кто-то и до самой своей смерти верит...
Или он просто с самого начала - зомби?

Оригинал

cir

Дневник. 20-V/17

- Лучшая пора жизни — ночью перед сном,
когда всё тихо, — читать в постели —
тогда иногда чувствуешь,
что можно бы стать порядочным человеком

Я не знаю, кто автор слов в предисловии. Надо будет однажды узнать, но не об этом сейчас. Просто для памяти надо записать... Спустя восемь лет единственное, что изменилось в моих вечерах и ночах - вместо одной комнаты в офицерском общежитие целых три и кухня, и санузлы. Но все это пустое A.G.
cir

Дневник. 15-V/17

"Раньше, после трех бокалов вина, красивые фразы
приходили сами собой. Теперь, после трех бокалов,
я пишу то, что вы только что прочли"
Фредерик Бегбедер "Романтический эгоист"


Неделю не мог заставить себя написать и строчки. Все-таки отвык от подобной практики. И фраза "да просто не о чем писать" - просто отговорка. Всю жизнь было не о чем писать.

За одно спасибо этого "журналу". Я ясно вижу все, что потерял и что уже никогда не обрету вновь. Осталось понять, что получил взамен и получил ли? Хотя чувствую, что как всякий разумный в этом мире, я честно проиграл. Подобьем итоги A.G.
cir

Дневник. 07-V/17

Шел второй день выходных и на этом отрезке уже надо подвести определенные выводы:

1. Бессмысленно везде таскать с собой ноутбук. Пора уже купить клавиатуру для телефона. Все равно с телефона нынче все и пишу.

2. Не подходить к турнику после третьей бутылки водки. Руки, спина и почему-то ноги не простят это еще сутки. Минимум.

И фотография на память о пережитом 6 мая A.G.

upd. Фотографию так и не удалось загрузить, поэтому вот ссылка на снимок

cir

Дневник. 03/V-17

И не нужна она вовсе. И без неё страшно...

Всего этого не было уже давно. Не писал. Настолько забыл, как это делается, что данная запись пробыла пустой в черновиках сутки. Пока помню, хотел записать воспоминания о паре случаев, которые растянулись на десять с лишним лет.

Однажды мне довелось встречаться с прекраснейшей девушкой. Была она спортсменкой, как и я в те времена. Так и познакомились на одном из волейбольных матчей. И далее объединяли нас лишь спорт и дурь в голове схожего сорта, но запись эта не об отношениях, а о том как они однажды заканчиваются. Бытовой момент взял верх - мои занятия волейболом сменились работой после занятий в университете. Рабочее время скрашивалось разговорами по телефону с дамой сердца, которые становились редкими. Все логично: я работал, она продолжала тренироваться. Но однажды случился день, когда не удалось дозвониться. Не было переживаний, подозрений, непонимания. Тренировки, учеба, всякое. Но вечером пришло СМС-сообщение: "Я не играла."
После этого сообщения мы ни разу не виделись. Настолько удачно сложилось, что моя жизнь с легкостью умещалась в рюкзаке.
Спустя несколько лет новые отношения, совсем иная жизнь. Мы жили под одной крышей на тот момент около года и все было хорошо, как и ещё несколько лет, но в голове застряла фраза: "Ничего серьезного. Очередная игра в семью."

За плечами семь с лишним лет, а я не играл A.G.
cir

Стих из Сети. Спустя 110 лет все также точно

Ты знаешь край,
где все обильем дышит?
Гр. А.К. Толстой
...А знаешь край, где хижины убоги,
Где голод шлет людей на тяжкий грех,
Где вечно скорбь, где лица вечно строги,
Где отзвучал давно здоровый смех
И где ни школ, ни доктора, ни книги,
Но где - вино, убийство и... вериги?..

Игорь Северянин - А знаешь край?.. (1907)

cir

Стих из Сети. Каждый день новости напоминают этот стих

Как просто отнять у народа свободу: ее надо просто доверить народу

Мне Маркса жаль: его наследство
свалилось в русскую купель;
здесь цель оправдывала средство
и средства обосрали цель.

Collapse )

В кромешных ситуациях любых,
запутанных, тревожных и горячих,
спокойная уверенность слепых
кошмарнее растерянности зрячих.
cir

Из Сети. Вспомнить, как это

Я слышал историю об одном христианском святом. Кто-то ударил его по лицу, потому что в этот день на утренней лекции он сказал: «Иисус говорит, что если кто-то ударит тебя по одной щеке, подставь другую». Один из присутствующих захотел это проверить и ударил его изо всех сил по щеке. Этот святой был действительно истинным верным своему слову: он подставил ему другую щёку. Но этот человек был тоже непрост: он ударил и по второй щеке, ещё сильнее. Тогда его ждала неожиданность: этот святой набросился на него и стал бить его так сильно, что этот человек сказал:
— Что ты делаешь? Ты же святой, и утром ты сказал, что если кто-то ударит тебя по одной щеке, подставь другую.
Он сказал:
— Да, но у меня нет третьей щеки. И Иисус на этом останавливается. Теперь я свободен. Теперь я буду делать, что мне хочется. Иисус не даёт об этом больше никакой информации

(Притчи Ошо)
cir

Из Сети о важном

Денис Горелов: "Нет большей напасти для человека, чем родительская любовь. Настоящая. Слепая. Маниакальная. Позвони-домой-а-то-я-не-я. Большинство неприятностей бьют индивидуума снаружи, и только эта разъедает изнутри ежедневно, в самом податливом возрасте. Даже тюрьма, сума и армия деформируют личность не больше, чем ежедневное требование надеть шарф. Съешь морковку. Съешь яблочко. Чайку не хочешь? Через час будем обедать. Через полчаса будем обедать. Через 15 минут будем обедать. Где ты ходишь, мой руки. Только не поздно. А Миша не у вас? А во сколько он выехал? А шапку он надел? Она вышла замуж? Так ты из-за этого только? Она тебя не стоит, глупая провинциальная девочка. Почему ты на меня все время орешь? Я тебя провожу. Я тебя встречу. Тебе пора спать. На улице холодно. Запрись как следует. Опусти уши. Не печатай это, я боюсь. Не пей сырую воду, не пей сырую воду, не пей сырую воду.

Твоя мамахен носится по кварталу в тапочках, ищет тебя? Спасибо, я так и думал, дай сигарету. "Главное, со всем соглашаться, учил товарищ по несчастью. Звонит вечером друг с вокзала: встречай. Одеваешься. Выходят в прихожую, говорят: никуда не пойдешь, поздно. Хорошо, никуда не пойду. Раздеваешься. Уходят. Опять одеваешься и быстро уходишь, не обращая внимания на крики на лестнице". Он неврастеник, мой друг. Боксер и неврастеник. Дикое сочетание. Три года живет в Германии без родителей, со своей семьей, и все еще неврастеник. Любит "Прирожденных убийц". Я его понимаю. Людям не видавшим понять не дано. Они легки и снисходительны. Когда им говоришь, что собственный дедуля тяжело больной психопат, потому что через пять минут после звонка едущей домой сорокалетней дочери вперивается в дверной глазок и пятьдесят минут стоит столбом, они наставительно говорят, что вот, когда у тебя будут свои дети, тогда ты поймешь. Они просто счастливые дураки. К ним, в сорок лет зашедшим к соседке покурить-покалякать, ни разу не являлся 65-летний отец и не уводил за руку домой, потому что уже поздно.

Они наивно смеются и предлагают, в крайнем случае, разменять квартиру.
Им невдомек, что человек, видавший лихо родительской любви, не умеет разменивать квартиру. Дай Бог, чтоб он умел хотя бы за нее платить. Он вообще ничего не умеет. Принимать решения. Принимать похвалу. Жить вместе. Приспосабливаться. Уступать. Держать дистанцию. Давать в морду. Покупать. Чинить. Отвечать. От ужаса перед миром он ненавидит людей гораздо сильнее, чем они того заслуживают.

Внешняя любовь для него наркотик, который он всегда получал бесплатно и здорово подсел. Наркотическая зависимость прогрессирует, истерической маминой любви уже недостает, нужны сильные галлюциногены, а их за так не дают. А любить он, между прочим, тоже не умеет, потому что для любви всегда нужна дистанция, а он зацелованный с детства, да и отдавать не привык, да к тому же знает, как обременительна любовь для ее объекта, и инстинктивно старается не напрягать симпатичных ему людей. Начинаются метания между "я червь" и "я бог", мучительные думы, рефлексия, взгляд на себя со стороны, который не может не усугублять. Когда в дорогом ресторане представляешь себя чужими глазами, немедленно начинает дрожать рука, и все падает с вилки.

Взрослый любимый ребенок это наследный принц, которого гуманно отпустили жить после того, как папе отрубили голову.
Лучше б не отпускали. Лучше добить сразу. Сочетание тирана и младенца в одной душе надежно отрезает человека от человечества. Дальше маминой помощи уже не надо: одиночество точит и портит принца самостоятельно; трагедия его уже самоналажена, он способен воспроизводить ее сам. Впрочем, если мама еще не умерла, она всегда найдет время позвонить и спросить, что он сегодня кушал и куда запропастился вчера. Это давно уже стало бичом целых наций. Вернувшийся из Израиля друг рассказывал, что там выросло целое поколение вечных недорослей детей тех, кого миновал погром и крематорий. Детей, которым никогда не стать взрослыми, потому что им до старости будут внушать, что они похудели, и не пускать на улицу, потому что там собаки, машины и преступники.

Так мир делится надвое еще по одному признаку. На одной его стороне живут нервные одинокие неряхи с суицидальными наклонностями, до старости пытающиеся казаться крутыми. На другой легкие, праздничные, всеми любимые куролесы, до старости сорящие деньгами и палками. У них все хорошо. В момент их полового созревания родители занимались работой, друг другом, устройством личной жизни, но только не любовью к чадам. Кого-то отец- режиссер в 16 лет оставил в квартире с деньгами на два года и уехал с мамой в экспедицию. Кому-то отец-академик в те же 16 заявил: "Дальше сам. Вот твоя комната и завтрак дома, а остальное не наше дело". У кого-то отца не было вовсе, а мама и до сих пор ягодка опять. "Значит, это правильные дети, их можно отпускать одних, не то что моего", спокойно скажет на это любая профессиональная мать и солжет. Это не правильные дети это правильные родители. В 16 лет бросать одного можно и нужно любого человека, кроме Сережи из книжки "Судьба барабанщика", который то горжетку продаст, то шпионов напустит.

В несословном обществе принц всегда несчастней нищего, инфант беспризорника, Сид Сойер Гекльберри Финна. У одних жизнь проходит в жалобах и мечтах, у других в фантастике и приключениях. Одни ездят к друзьям жаловаться на экзистенцию, другие тайком от жены пообнимать очередную ляльку, счастливую и благодарную. Одни месяцами думают, что надо бы вымыть пол, другие в полдня обустраивают новое жилье. Одни намертво впаяны в свою квартиру другие меняют ключи, как перчатки, снимая, женихаясь и гостя у друзей. Военкоматы никогда не могут их найти, а если находят, то натыкаются на уверенно и быстро сделанный отмаз, а если прихватывают, то и здесь ваньки-встаньки легко оказываются в секретке, в чертежке, в оркестре, причем безо всякой протекции, с детства приученные решать проблемы. В боевых "мазутах" служат с детства закутанные чада. Назад они приходят с удвоенной миробоязнью, замкнутостью и ненавистью к человечеству. Родня выстригает им седые виски и тут же рекомендует одеться потеплее.

Это тихое, глухое, механическое помешательство. Чтобы ребенок рос здоровым, его посреди четвертого класса загоняют в постель через минуту после Нового года и три часа удовлетворенно слушают рыдания в подушку. Чтобы дочь поскорее взялась за ум и стала счастлива, ей говорят, какая она зря прожившая жизнь дура, в день рождения, с шампанским в руках, в виде тоста.

Липкие, как леденец, назойливые, как цветочная торговка, глухие, как почетный караул, родители упорно и злобно не желают видеть, что болеют те, кого кутали, одиноки те, кого женили, и бьют тех, кого провожали. Они методично отстаивают свое право любить, пока самым смелым в предположениях детям не приходит в голову, что защищают они себя. Это я должен гордиться дочерью, а она дура и в двадцать пять живет с женатиком. Это мне хочется, чтобы сын справлял день рождения дома со мной, а что ему хочется это неважно. Это я волнуюсь, когда тебя нет дома, поэтому умри, а будь в десять. А то, что ты, предположим, к морозу привык и на снегу спал не раз и не десять, это наплевать, я же тебя там не видел, и сердце у меня не болело, а здесь изволь застегнуться. Еще живой отец, очень правильный дядя, сказал однажды маме: "Если б ты никогда не вышла замуж, твой папочка бегал бы вокруг тебя, жалел, хлопал крыльями и был бы счастлив".

В общем, я понимаю, почему у Жени Лукашина из "Иронии судьбы" до тридцати шести не было семьи.
У него зато была мама.
Та самая.
Мировая."